Пегий пес, бегущий краем моря.

чингиз айтматов... хорош.. редкое явление в литературе... стоит почитать...

Чингиз Айтматов.
Пегий пес, бегущий краем моря.

"....И, думая так, он разговаривал мысленно с лодкой. "Я люблю тебя и верю
тебе, брат мой каяк, - говорил он лодке.- Ты знаешь язык моря, ты знаешь
повадки волн, в том твоя сила. Ты достойный каяк, лучший среди всех,
соструганных мною. Ты большой каяк - два лахтака и еще нерпа вмещаются в
тебя. Ты приносишь удачу нам. Поэтому я уважаю тебя. Мы все тебя любим,
когда тебе тяжко от добычи нашей, когда возвращаешься ты к берегу, проседая
до краев и даже зачерпывая воду. Вот тогда все выбегают, к берегу встречать
тебя, брат мой каяк!
Если я умру, ходи долго, ходи далеко по богатым добычей местам. Если я
умру, плавай по морю с молодыми и сильными охотниками. Если я умру, служи
им, как служишь мне. И дождись, брат мой каяк, чтобы и этот отпрыск наш, что
вон сидит на носу, головой крутит, едва терпит, - была бы не вода, а твердь,
побежал бы он сейчас на большую охоту, сам один управляться с делами, так
ему кажется, - дождись, брат мой каяк, чтобы и этот подрос, чтобы и он
плавал с тобой далеко и близко. А сегодня он с нами впервые в море. Так
надо. Пусть привыкает. Мы уйдем, а ему еще оставаться долгие годы. Удастся в
отца, в Эмрайина, значит, будет толковый человек. Не пустобрех какой-нибудь.
Эмрайин, пожалуй, лучший охотник среди нынешних. Крепкий парень, дельный.
Когда-то и я был таким. В самой силе. Женщины меня любили тогда. А я-то
думал - век нескончаем. Только поздно узнаешь, что это не так. А молодые
знать не хотят. Вот Эмрайин и Мылгун наверняка еще не думают. Ну да ладно.
Узнают еще. А гребут они хорошо, ухватисто. Мылгун под стать Эмрайину.
Надежная, выносливая пара. Лодка вроде сама по себе играючи плывет. Но это
так кажется. По морю ведь на руках ходишь. А впереди - грести и грести!
Сегодня, почитай, до самой темноты плыть, пока доберешься до Третьего сосца.
И завтра весь день в обратный путь. С утра и весь день. Подменять буду то
одного, то другого, однако тяжелое это дело - переболтать веслами целое
море. А вернемся с добычей, праздник устроим.
Ты слышишь, ты понимаешь меня, брат мой каяк? Ты доставишь нас на
острова, к Трем сосцам, к месту большой охоты. Для того и плывем. Там, на
лежбищах, на берегу, встретим нерпу. Скоро окот, нерпа в стада собирается на
островах.
Ты меня понимаешь, брат мой каяк? Ты-то меня понимаешь. Я с тобой начал
говорить, когда ты еще не знал моря, когда ты еще жил во чреве великого
тополя в лесу. Я освободил тебя из чрева дерева, и теперь мы плывем.
А когда не станет меня, не забывай обо мне, брат мой каяк. Помни, когда
будешь плавать по морю..."

"... Старик Орган ходил в плавание не только в силу необходимости, нужда
нуждой, ясное дело - без прокорма с моря не проживешь, но еще и потому, что
море влекло его. Морские дали располагали старика к его заветным раздумьям.
Были у него сокровенные мысли свои. В море ничто не мешало предаваться им,
ибо всему тому, о чем поразмыслить некогда на суше, среди повседневных
забот, в море наступал черед - здесь ничто не отвлекало Органа от его
великих дум. Здесь он чувствовал себя сродни и Морю и Небу.
Он понимал, что перед лицом бесконечности простора человек в лодке
ничто. Но человек мыслит и тем восходит к величию Моря и Неба, и тем
утверждает себя перед вечными стихиями, и тем он соизмерен глубине и высоте
миров. И потому, пока человек жив, духом он могуч, как море, и бесконечен,
как небо, ибо нет предела его мысли. А когда он умрет, кто-то другой будет
мыслить дальше, от него и дальше, а следующий еще дальше и так без конца...
Сознание этого доставляло старику горькую усладу непримиримого примирения.
Он понимал, что смерть неизбежна, что не так уж далек предел его жизни,
понимал, что смерть всему конец, но при этом надеялся почему-то, что самое
сокровенное и заветное в нем - его великие сны о Рыбе-женщине пребудут,
останутся с ним и после смерти. Он не мог передать свои сны другому -
сновидения непередаваемы, и потому, считал он, они не должны исчезнуть
бесследно... Не должны. Великая Рыба-женщина бессмертна, стало быть, и сны о
ней должны быть бессмертными.
Об этом он много и часто думал в плавании. Надолго умолкал, уходил в
себя, не вступая ни в какие разговоры с попутчиками. Глядя на море,
обращаясь неизвестно к кому, он просил лишь об одном: оставить ему его сны о
Великой Рыбе-женщине. Разве невозможно, чтобы сны уходили вместе с человеком
в иной мир, чтобы они снились вечно, во веки веков? Не находя ответа, он
мучительно размышлял, пытаясь убедить себя, что так оно и будет, что сны
останутся при нем..."

ПРЕДИСЛОВИЕ


  ".... Затяжное самогрызенье, по согласному мнению всех моралистов, является
занятием самым нежелательным. Поступив скверно, раскайся, загладь, насколько
можешь, вину и нацель себя на то, чтобы в следующий раз поступить лучше. Ни
в коем случае не предавайся нескончаемой скорби над своим грехом. Барахтанье
в дерьме -- не лучший способ очищения.
В искусстве тоже существуют свои этические правила, и многие из них
тождественны или, во всяком случае, аналогичны правилам морали житейской. К
примеру, нескончаемо каяться, что в грехах поведения, что в грехах
литературных, -- одинаково малополезно. Упущения следует выискивать и, найдя
и признав, по возможности не повторять их в будущем. Но бесконечно корпеть
над изъянами двадцатилетней давности, доводить с помощью заплаток старую
работу до совершенства, не достигнутого изначально, в зрелом возрасте
пытаться исправлять ошибки, совершенные и завещанные тебе тем другим
человеком, каким ты был в молодости, безусловно, пустая и напрасная затея.
Вот почему этот новоиздаваемый "О дивный новый мир" ничем не отличается от.

.....Дикарю предлагают лишь выбор между безумной
жизнью в Утопии и первобытной жизнью в индейском селении, более человеческой
в некоторых отношениях, но в других -- едва ль менее странной и
ненормальной. Когда я писал эту книгу, мысль, что людям на то дана свобода
воли, чтобы выбирать между двумя видами безумия, -- мысль эта казалась мне
забавной и, вполне возможно, верной. Для пущего эффекта я позволил, однако,
речам Дикаря часто звучать разумней, чем то вяжется с его воспитанием в
среде приверженцев религии, представляющей собой культ плодородия пополам со
свирепым культом penitente*. Даже знакомство Дикаря с твореньями Шекспира
неспособно в реальной жизни оправдать такую разумность речей. В финале-то он
у меня отбрасывает здравомыслие; индейский культ завладевает им снова, и он,
отчаявшись, кончает исступленным самобичеванием и самоубийством.
Сегодня я уже не стремлюсь доказать недостижимость здравомыслия.
Напротив, хоть я и ныне печально сознаю, что в прошлом оно встречалось
весьма редко, но убежден, что его можно достичь, и желал бы видеть побольше
здравомыслия вокруг. За это свое убеждение и желание, выраженные в
нескольких недавних книгах, а главное, за то, что я составил антологию
высказываний здравомыслящих людей о здравомыслии и о путях его достижения, я
удостоился награды: известный ученый критик оценил меня как грустный симптом
краха интеллигенции в годину кризиса. Понимать это следует, видимо, так, что
сам профессор и его коллеги являют собой радостный симптом успеха.
Благодетелей человечества должно чествовать и увековечивать. Давайте же
воздвигнем Пантеон для профессуры. Возведем его на пепелище одного из
разбомбленных городов Европы или Японии, а над входом в усыпальницу я
начертал бы двухметровыми буквами простые слова: "Посвящается памяти ученых
воспитателей планеты. Si monumentum requiris circumspice".
Но вернемся к теме будущего... Если бы я стал сейчас переписывать
книгу, то предложил бы Дикарю третий вариант.

Если ищешь памятник -- оглядись вокруг (лат.).

Между утопической и первобытной крайностями легла бы у меня возможность
здравомыслия -- возможность, отчасти уже осуществленная в сообществе
изгнанников и беглецов из Дивного нового мира, живущих в пределах
Резервации. В этом сообществе экономика велась бы в духе децентрализма и
Генри Джорджа*, политика -- в духе Кропоткина* и кооперативизма. Наука и
техника применялись бы по принципу "суббота для человека, а не человек для
субботы", то есть приспособлялись бы к человеку, а не приспособляли и
порабощали его (как в нынешнем мире, а тем более в Дивном новом мире).
Религия была бы сознательным и разумным устремлением к Конечной Цели
человечества, к единящему познанию имманентного Дао или Логоса*,
трансцендентального Божества или Брахмана. А господствующей философией была
бы разновидность Высшего Утилитаризма, в которой принцип Наибольшего Счастья
отступил бы на второй план перед принципом Конечной Цели, -- так что в
каждой жизненной ситуации ставился и решался бы прежде всего вопрос: "Как
данное соображение или действие помогут (или помешают) мне и наибольшему
возможному числу других личностей в достижении Конечной Цели человечества?".
Выросший среди людей первобытных, Дикарь (в этом гипотетическом новом
варианте романа), прежде чем быть перенесенным в Утопию, получил бы
возможность непосредственно ознакомиться с природой общества, состоящего из
свободно сотрудничающих личностей, посвятивших себя осуществлению
здравомыслия. Переделанный подобным образом, "О дивный новый мир" обрел бы
художественную и (если позволено употребить такое высокое слово по отношению
к роману) философскую законченность, которой в теперешнем своем виде он явно
лишен.
Но "О дивный новый мир" -- это книга о будущем, и, каковы бы ни были ее
художественные или философские качества, книга о будущем способна
интересовать нас, только если содержащиеся в ней предвидения склонны
осуществиться. С нынешнего временного пункта новейшей истории -- через
пятнадцать лет нашего дальнейшего сползанья по ее наклонной плоскости --
оправданно ли выглядят те предсказания? Подтверждаются или опровергаются
сделанные в 1931 году прогнозы горькими событиями, произошедшими с тех пор?
Одно крупнейшее упущение немедленно бросается в глаза. В "О дивном
новом мире" ни разу не упомянуто о расщеплении атомного ядра. И это, в
сущности, довольно странно, ибо возможности атомной энергии стали популярной
темой разговоров задолго до написания книги. Мой старый друг, Роберт
Николз*, даже сочинил об этом пьесу, шедшую с успехом, и вспоминаю, что сам
я вскользь упомянул о ней в романе, вышедшем в конце двадцатых годов. Так
что, повторяю, кажется весьма странным, что в седьмом столетии эры Форда
ракеты и вертопланы работают не на атомном топливе. Хоть упущение это и
малопростительно, оно, во всяком случае, легко объяснимо. Темой книги
является не сам по себе прогресс науки, а то, как этот прогресс влияет на
личность человека. Победы физики, химии, техники молча принимаются там как
нечто само собою разумеющееся. Конкретно изображены лишь те научные успехи,
те будущие изыскания в сфере биологии, физиологии и психологии, результаты
которых непосредственно применены у меня к людям. Жизнь может быть
радикально изменена в своем качестве только с помощью наук о жизни. Науки же
о материи, употребленные определенным образом, способны уничтожить жизнь
либо сделать ее донельзя сложной и тягостной; но только лишь как инструменты
в руках биологов и психологов могут они видоизменить естественные формы и
проявления жизни. Освобождение атомной энергии означает великую революцию в
истории человечества, но не наиглубиннейшую и окончательную (если только мы
не взорвем, не разнесем себя на куски, тем положив конец истории).
Революцию действительно революционную осуществить возможно не во
внешнем мире, а лишь в душе и теле человека. Живя во времена Французской
революции, маркиз де Сад*, как и следовало ожидать, использовал эту теорию
революций, дабы придать внешнюю разумность своей разновидности безумия.
Робеспьер осуществил революцию самую поверхностную -- политическую. Идя
несколько глубже, Бабеф попытался произвести экономическую революцию*. Сад
же считал себя апостолом действительно революционной революции, выходящей за
пределы политики и экономики, -- революции внутри каждого мужчины, каждой
женщины и каждого ребенка, чьи тела отныне стали бы общим сексуальным
достоянием, а души были бы очищены от всех естественных приличий, от всех с
таким трудом усвоенных запретов традиционной цивилизации. Понятно, что между
ученьем Сада и поистине революционной революцией нет непременной или
неизбежной связи. Сад был безумен, и задуманная им революция имела своей
сознательной или полусознательной целью всеобщий хаос и уничтожение. Пусть
тех, кто управляет Дивным новым миром, и нельзя назвать разумными (в
абсолютном, так сказать, смысле этого слова); но они не безумцы, и цель их
-- не анархия, а социальная стабильность. Именно для того, чтобы достичь
стабильности, и осуществляют они научными средствами последнюю,
внутриличностную, поистине революционную революцию.
Но покамест мы находимся в первой фазе того, что является, пожалуй,
предпоследней революцией. Следующей ее фазой может стать атомная война, и в
этом случае прогнозы будущего нам будут уже ни к чему. Но не исключено, что
у нас хватит здравого смысла если уж не отказаться от военных действий
полностью, то хоть вести себя столь же рассудительно, как наши предки в
восемнадцатом веке. Невообразимые ужасы Тридцатилетней войны* преподали
тогда людям урок, и затем на протяжении столетия с лишним европейские
политики и генералы сознательно противились соблазну употребить свои военные
ресурсы во всю их истребительную мощь либо (в большинстве конфликтов)
продолжать сражаться вплоть до полного уничтожения противника. Они были,
конечно, агрессорами, жадными до наживы и славы; но они были также и
консерваторами, намеренными во что бы то ни стало сохранить свой мир в
целости и дееспособности. Теперь же, последние лет тридцать, консерваторов
уже нет; есть только радикальные националисты правого и левого толка.
Последним консерватором среди государственных деятелей был пятый маркиз
Лэнсдаун*; и когда он послал письмо в "Тайме" с предложением, чтобы воюющие
стороны кончили первую мировую войну компромиссом, подобным тем, какими
кончалась большая часть войн восемнадцатого столетия, то редактор этой в
прошлом консервативной газеты отказался письмо напечатать. Радикальные
националисты повели дело по-своему, и последствия всем нам известны:
большевизм, фашизм, инфляция, кризис, Гитлер, вторая мировая война и голод
почти всемирный.
Итак, допуская, что мы способны извлечь такой же урок из Хиросимы, как
наши предки -- из Магдебурга*, мы можем надеяться на ждущий нас период пусть
и не мира, но ограниченных и несущих лишь частичное разрушение войн.
Позволительно предположить, что в течение этого периода ядерная энергия
будет взнуздана -- применена в промышленности. Ясно, что это приведет к ряду
экономических и социальных перемен, небывало быстрых и всеобъемлющих. Весь
существующий уклад человеческой жизни будет порушен, и придется спешно
создать новый, согласующийся с нечеловеческим фактом атомной энергии.
Ученый-атомщик, этот Прокруст в современном одеянье*, приготовит ложе, на
котором назначено улечься человечеству; и если ложе это будет не по мерке,
тем хуже для человечества. Придется человека обрубать, растягивать -- с тех
пор как прикладная наука понастоящему взялась за свое дело, к этому и прежде
постоянно прибегали, но на сей раз ампутации и растяжки предстоят нам куда
более радикальные. Руководить этими весьма болезненными операциями будут
высокоцентрализованные тоталитарные правительства. Уж это неизбежно, ибо
близкому будущему присуща схожесть с недавним прошлым, а в недавнем прошлом
быстрые технологические перемены, происходившие в условиях массового
производства среди населения в основном неимущего, всегда склонны были
порождать экономическую и социальную сумятицу. А чтобы справиться с ней,
власть централизовалась и контроль правительства усиливался. Вероятно, все
правительства мира станут полностью или почти полностью тоталитарными еще
даже до взнуздания атомной энергии; а что они будут тоталитарными во время и
после этого взнуздания, кажется почти несомненным. Только широкомасштабное
народное движение к децентрализации и самопомощи может остановить
современную тенденцию к этатизму. Но в данный момент не видно признаков
такого движения.
Разумеется, новый тоталитаризм вовсе не обязан походить на старый.
Управление с помощью дубинок и расстрелов, искусственно созданного голода,
массового заключения в тюрьмы и массовых депортаций является не просто
бесчеловечным (никто теперь особо не заботится о человечности), но и явно
неэффективным, а в наш век передовой техники неэффективность,
непроизводительность -- это грех перед Святым Духом. В тоталитарном
государстве, по-настоящему эффективном, всемогущая когорта политических
боссов и подчиненная им армия администраторов будут править населением,
состоящим из рабов, которых не надобно принуждать, ибо они любят свое
рабство. Задача воспитания в них этой любви возложена в нынешних
тоталитарных государствах на министерства пропаганды, на редакторов газет и
на школьных учителей. Но методы их все еще грубы и ненаучны. Старое
утверждение иезуитов, будто каждый воспитанный ими ребенок навсегда сохранит
внедренные в него религиозные взгляды, было всего лишь похвальбой. А
современный педагог, пожалуй, намного слабей в деле привития своим ученикам
условных рефлексов, чем преподобные отцы, воспитавшие Вольтера*. Наибольшие
триумфы пропаганды достигнуты не путем внедрения, а путем умолчания. Велика
сила правды, но еще могущественнее -- с практической точки зрения --
умолчание правды. Просто-напросто замалчивая определенные темы, отгораживая
массы "железным занавесом" (как выразился м-р Черчилль*) от тех фактов или
аргументов, которые рассматриваются местными политическими боссами как
нежелательные, тоталитаристские пропагандисты влияют на мнения гораздо
действеннее, чем с помощью самых красноречивых обличении, самых убедительных
логических опровержений. Но умолчания недостаточно. Чтобы обойтись без
преследований, ликвидации и других симптомов социального конфликта, надо
позитивные аспекты пропаганды сделать столь же действенными, как и
негативные. Самыми важными "манхэттенскими проектами"* грядущего будут
грандиозные, организованные правительствами исследования того, что политики
и привлеченные к участию научные работники назовут "проблемой счастья", имея
в виду проблему привития людям любви к рабству. Однако любовь к рабству
недостижима при отсутствии экономической обеспеченности; в целях краткости я
делаю здесь допущение, что всемогущей исполнительной власти и ее
администраторам удастся разрешить проблему этой постоянной обеспеченности.
Но к обеспеченности люди очень быстро привыкают и начинают считать ее в
порядке вещей. Достижение обеспеченности -- это лишь внешняя, поверхностная
революция. Любовь к рабству может утвердиться только как результат
глубинной, внутриличностной революции в людских душах и телах. Чтобы
осуществить эту революцию, нам требуются, в числе прочих, следующие открытия
и изобретения. Во-первых, значительно усовершенствованные методы внушения --
через привитие малым детям условных рефлексов и, для старших возрастов,
применение таких лекарственных средств, как скополамин. Во-вторых, детально
разработанная наука о различиях между людьми, которая позволит
государственным администраторам определять каждого человека на подходящее
ему (или ей) место в общественной и экономической иерархии (Люди
неприкаянные, чувствующие себя не на месте, склонны питать опасные мысли о
социальном строе и заражать других своим недовольством). В-третьих
(поскольку люди частенько ощущают нужду в отдыхе от действительности, какой
бы утопической она ни была), заменитель алкоголя и других наркотиков, и
менее вредный, и дающий большее наслаждение, чем джин или героин. И
в-четвертых (но это будет долговременный проект -- понадобятся многие
десятилетия тоталитарного контро ля, чтобы успешно выполнить его), надежная
система евгеники*, предназначенная для того, чтобы стандартизовать человека
и тем самым облегчить задачу администраторов. В "О дивном новом мире" эта
стандартизация изготовляемых людей доведена до фантастических -- хотя,
наверно, и осуществимых -- крайностей. В техническом и идеологическом
отношении нам еще предстоит немалый путь до обутыленных младенцев и
выпускаемых серийно, методом Бокановского, полукретинов. Но и не такое может
осуществиться к шестисотому году эры Форда! Что же касается первых трех черт
этого более счастливого и стабильного мира, то эквиваленты сомы, обучения во
сне и научной системы каст отстоят от нас, вероятно, не дальше, чем на
три-четыре поколения. Да и сексуальный промискуитет' "О дивного нового мира"
не столь уж от нас отдален Уже и сейчас в некоторых крупных горо-

  Ничем не ограниченные отношения между полами.-- Здесь и далее
примечания переводчика.

дах Соединенных Штатов число разводов сравнялось с числом браков.
Пройдет немного лет, и, без сомнения, можно будет покупать разрешение на
брак, подобно разрешению держать собаку, сроком на год, причем вы будете
вольны менять свою собаку или держать нескольких одновременно. По мере того
как политическая и экономическая свобода уменьшается, свобода сексуальная
имеет склонность возрастать в качестве компенсации. И диктатор (если он не
нуждается в пушечном мясе либо в семьях для колонизации безлюдных или
завоеванных территорий) умно поступит, поощряя сексуальную свободу. В
сочетании со свободой грезить под действием наркотиков, кинофильмов и
радиопрограмм она поможет примирить подданных с рабством, на которое те
обречены.
Если все это учесть, то похоже, что Утопия гораздо бли же к нам, чем
кто либо мог вообразить всего пятнадцать лет назад. Тогда она виделась мне в
дальнем будущем, через шесть столетий. Сейчас мне кажется вполне возможным,
что не пройдет и сотни лет, как мы очутимся во власти этого кошмара. При
условии, конечно, что прежде не разнесем себя на мелкие кусочки. По сути
дела, если мы не изберем путь децентрализации и прикладную науку не станем
применять как средство для создания сообщества свободных личностей (а не как
цель, для которой люди назначены служить лишь средством), то нам останутся
только два варианта либо некое число национальных, милитаризованных
тоталитарных государств, имеющих своим корнем страх перед атомной бомбой, а
следствием своим -- гибель цивилизации (или, если военные действия будут
ограничены, увековечение милитаризма), либо же одно наднациональное
тоталитарное государство, порожденное социальным хаосом -- результатом
быстрого технического прогресса вообще и атомной революции в частности; и
государство это под воздействием нужды в эффективности и стабильности
разовьется в благоденственную тиранию, воплощенную в Утопии. Плати, хозяин,
деньги и бери, которую из трех облюбовал.
1946



Но утопии оказались гораздо более осуществимыми, чем казалось раньше. И
теперь стоит другой мучительный вопрос, как избежать окончательного их
осуществления [...] Утопии осуществимы. [...] Жизнь движется к утопиям. И
открывается, быть может, новое столетие мечтаний интеллигенции и культурного
слоя о том, как избежать утопий, как вернуться к не утопическому обществу, к
менее "совершенному" и более свободному обществу.

Николай Бердяев*

О ритуалах перед битвой

Самая крупная битва… это битва с самим собой…. Выиграть её , значит обрести себя в мире нестабильностей, передряг и взрывов неудержимых эмоций.

…

— Начни с малого. Спланируй изменения.

— Тысячу раз я это делал, ничего дельного не планируется.

— Ты ни разу не выполнил ритуал планирования.

— Может ты, о мудрейший, расскажешь мне сей древний ритуал.

— Прежде всего, сходи в баню и сделай себе аккуратную модную прическу.

— Это зачем?

— Потом купи себе модные хорошие туфли. Есть деньги?

— Есть-есть.

— Если денег нет сейчас, помой и почисть эти.

— Очень интере-е-есный ритуал!

— Купи себе хороший фирменный одеколон, ручку «Паркер» и хорошей, лучше финской, бумаги.

— О, ближе к делу.

— Чисто вытри стол, положи на него пачку бумаги и ручку «Паркер».

— Ну, Вы совсем утрируете.

— Одень новые туфли, глаженые брюки, свежую рубашку, сбрызни новую прическу одеколоном, выключи телефон, убери часы и сядь за стол не менее чем на полтора часа.

— Это, действительно, ритуал. Вы не смеетесь?

— Возьми из пачки лист и напиши на нем «Паркером» сверху «Планирование реальных действий».

— Вы смеетесь.

— Через две минуты тебе захочется вскочить и побежать по своим неотложным делам. Продолжай сидеть и думать о линии своей жизни.

— Что это даст?

— Еще через две минуты тебе захочется записать твои творческие озарения. Отбрось их, как и предыдущую суету. Продолжай сидеть и думать о линии своей жизни.

— Что мне думать о линии жизни?

— Еще через две минуты ты поймаешь себя на том, что думаешь о посторонних вещах. Отбрось и эти мысли. Продолжай сидеть и думать о линии своей жизни.

— И что это даст?

— Несколько раз тебе придется отбрасывать посторонние мысли и спокойно возвращаться к мыслям о линии жизни.

— Так что это даст?

— Ты когда-нибудь делал так?

— Нет.

— Эта новая для тебя практика — начало культурного действия планирования.

....

)

.. Я открыл дверь и меня окутал запах аргентинского хлеба. Почему   аргентинского? Я и сам не понял. Редкое ощущение. Чувствуешь запах, понимаешь, что его где-то уже улавливал. Узнаешь в нём пряный аромат чёрного хлеба… но разум добавляет прилагательное «аргентинского»… Странно, приятно, неожиданно..

Маштабность мыслей русской души

Всегда удивляет маштаб мысли в соотношении с временем написания....

Циолковский. Литература 1934 года

НЕИЗВЕСТНЫЕ РАЗУМНЫЕ СИЛЫ

"Современная наука сильно склоняется к тому, чтобы признать механичность Вселенной. Последняя подобна часам, автомату, кино молчаливому или говорящему. С точки зрения разума, стоящего вне космоса (независимо от него), все идет определенным порядком, как заведенная машина, и идти иначе не может. Наука сначала приняла механичность для мертвой природы, например для небесных тел, потом для низших организмов, далее для высших и, наконец, для человека. Я думаю, можно принять ее и для всего космоса (т. е. и для высших существ космоса). Воля существа зависит от устройства его мозга, воспринятых с рождения впечатлений и сейчас действующих влияний. Поэтому она с точки зрения внемировой также автоматична, как часы или любой автомат. Восточный человек давно это сознал и проникся вредным фатализмом, верою в судьбу, в неизбежную будущность. Он стал равнодушным к своей личной деятельности, опустил руки и не шевелил мозгами. «Чему быть, тому не миновать», — говорим и мы, культурные люди. Я думаю, что механичность мира несомненна, хотя она и чрезвычайно сложна. Возьмем хоть человека и его поступки. Они зависят от очень многих вещей. Предвидеть их почти невозможно. На жизнь человечества, например, имеют влияние бесчисленные неизвестные нам законы природы. Разве разгадано строение атома и его частей? Ряд противоречащих друг другу гипотез не есть еще истина. Мы не знаем также обстоятельно строения, размеров, динамики и органической жизни космоса. Очень возможно влияние на нас живых существ, подобных нам, только более совершенных. Если его теперь нет, то оно может еще проявиться. Бесчисленные планеты Вселенной, несомненно, кишат ими.

Наконец, материя не сразу появилась такой плотности, как сейчас. Были стадии несравненно более разреженной материи. Она могла создать существ, нам сейчас недоступных, невидимых. Сзади нас тянется бесконечность времен. Сколько было эпох, сколько случаев для образования разумных существ, непостижимых для нас! Каково их влияние на нас, каковы их отношения между собой — мы не знаем. Есть факты, которым мы не верим, пока они не коснутся нас самих. Они говорят за вмешательство каких-то непонятных сил в человеческие поступки. Я подчеркиваю тут только сложность мира, но не отрицаю его автоматичность и его единое начало — материю. Воля человека и всяких других существ — высших и низших — есть только проявление воли Вселенной. Голос человека, его мысли, открытия, понятия, истины и заблуждения есть только голос Вселенной. Все от нее. Но прежде чем дать истину, она колеблется в нас между правдой и заблуждением. Приходит, однако, время, когда истина устанавливается, как она, наверное, установилась в достаточно живших мирах, т. е. почти во всей Вселенной.

Ни у одного существа ее, хотя бы превосходящего разумом человека в миллионы раз, нет воли и свободы действий с точки зрения внекосмической.

Но есть другого сорта воля — условная, человеческая и выше, которая отрицает фанатизм и сопряженную с ним бездеятельность. Под условной волей мы подразумеваем согласие желаний и намерений существа с его поступками или с его работами. Такая воля есть. Ее существование нисколько не противоречит механичности Вселенной. В говорящем кино мы видим людей, которые вполне согласуют свои мысли и намерения со своими поступками. Разве такое кино не может быть — кино, изображающее людей с сильной, даже безукоризненной волей. Тем не менее мы отлично знаем его автоматичность и зависимость от человека.

Такова же и воля последнего, вполне зависящая от Вселенной с ее атомами.

Есть люди с сильной волей и без воли, как есть больные и здоровые. Для человечества нужны люди с волей, как нужны здоровые, а не больные. Фаталист есть больной. Он должен вылечиться или остановиться в размножении, чтобы не дать безвольное потомство. Ложь и заблуждение — такое же проявление Вселенной, как и правда. Это выражает только процесс развития существ, который происходит постепенно. Но он должен кончиться. Наступит правда на Земле, и тогда мы услышим из уст выросшего сознательного существа установившийся голос Вселенной. Этот голос давно шумит во всем космосе, и есть преобладающий знак истины. Земля сейчас еще до нее не доросла, вследствие ее младенческого возраста.

Наша условная воля создана Вселенной. Истинная же абсолютная воля и власть принадлежат космосу и только ему одному. Он единый наш владыка. Но мы должны жить так, как будто тоже имеем волю и самостоятельность, хотя и то и другое не наше. В противном случае получится лень, фанатизм, бессилие и ничтожество. Но мы должны помнить, что, помимо нашей условной воли, есть высшая власть Вселенной. Потому-то наша воля, стремления, желания, как бы они прекрасны не были с нашей точки зрения, частенько не осуществляются. Они натыкаются на препятствия, которые мы не в силах одолеть. Это препоны со стороны космоса. В таком случае не нужно унывать, а следует утешать себя тем, что не настало еще время для исполнения наших желаний, что надо еще бороться, что самые наши желания могут быть ошибочны с высшей точки зрения и что надо еще их проверить.

Власть Вселенной проявляется ярче всего организациею живых разумных существ. Но и она ограничена, как бы ни была высока и могущественна. На Земле имеем власть человека. Но как она еще слаба! Космос то и дело ставит ему преграды. Это и понятно, потому что происходит по ее несовершенству, по ее младенческому состоянию. Мать не дает младенцу утонуть, упасть с крыши, гореть, погибнуть. Но она позволяет ему слегка ушибиться или обжечься, чтобы он выучился ловкости, приобрел знание и осторожность, необходимые для существования. Так поступает и космос с человечеством. Воля последнего не исполняется и ограничивается, пока оно еще не выросло и не достигло высшего разума.

На других созревших планетах больше свободы, больше воли. Там космос проявляет себя ярче. Миллионы миллиардов (1015) планет достигли полного развития и пользуются свободой. Их воля почти согласуется с абсолютной волей Вселенной. Их техническое могущество в связи с их общественной организацией сделало их владыками мира. Через них космос и проявляет свою власть. На каждой совершенной планете один выборный президент, выражающий волю народа. Каждая солнечная система — а их миллиарды миллионов — также имеет своего верховного представителя. Группы солнц объединяются своим президентом. Каждый млечный путь (миллиарды солнечных систем) тоже. Может быть, имеет объединение и Эфирный остров (собрание млечных путей). Что же видим! Власть сознательных существ объединяется председателями планет, солнечных систем, звездных групп, млечных путей, эфирных островов и т. д. Какая это могущественная сила, мы и представить себе не можем! Невероятно, чтобы она не имела влияния на жалкую земную жизнь. Невозможно, чтобы мать не поддерживала, не хранила младенца. Так и Земля не может быть предоставлена вполне самой себе. Некоторая степень самостоятельности ей оставлена только для приобретения опыта, для достижения совершенства (только не для гибели).

Но кроме миров, подобных человеческим, возможны миры из веществ иных плотностей и иных размеров. Про размеры говорил Фурнье д'Альба. Сущность его мыслей в том, что каждый атом или его часть может быть таким же сложным миром, как Земля с ее жителями или как любая солнечная система. Также и каждый млечный путь или их группа, т. е. Эфирный остров, может быть не более как атом какого-нибудь гигантского существа или мертвого предмета (например, орудия существа, атом гигантской планеты, солнца и т. д.). Проверить фактически эти мысли нельзя, но они не составляют нелепости и, может быть, согласуются с истиной, которая, однако, никогда не может быть подтверждена нами. Все же эти мысли утешительны, ибо говорят о всюду распространенной жизни (и касаются нашего будущего). Еще ребенком я думал, что звезды суть атомы какого-то гигантского существа. Да и кто из нас этого не думал.

Перейдем к другим идеям, проверка которых возможнее. Сейчас нам известны 90 простых тел, из которых составлены все предметы космоса: от Солнца и планет до живых существ. Но наука непрерывно подходит ко все большей и большей сложности атома. Прежде, например, вода считалась элементарным телом, состоящим из целых частиц. Но век тому назад оказалось, что частицы ее составлены из атомов. Теперь нашли, что и атомы делимы и составлены из меньших частиц — протонов и электронов. Есть уже намек на то, что и последние составлены из еще меньших частиц — эфирных. Делимость материи, вероятно, беспредельна. Теперешняя материя была когда-то проще и состояла из других более легких условных элементов. Дециллионы дециллионов лет тому назад — еще проще и т. д. без предела. Все бесконечное время мысленно разделяем на периоды, каждый из которых занимает дециллионы дециллионов лет и содержит свою материю — чем дальше назад, тем более разреженную, и свои живые существа — чем дальше назад, тем менее плотные."

№1

"....Сломали твой Камелот рыцарь? Даже еще не сломали. Вывернули наизнанку. Опорочили.
Слишком много людей впустил. Слишком многое им позволил.
Свободы хотел для всех. Не бывает такой свободы.
Воля для одного, аркан другому.
Поэтому ничего не строй. В тебе все, рыцарь. Внутри.
Когда гореть начнет по настоящему, себя не потеряй.
Это были только камень и доски. Твой замок в тебе.
Сохранишь, соберешь почестям, воздвигнешь новый. Хоть на том же месте. Да мародерствовать не позволяй. Слишком красивая была мечта. Светлая.
Не в городах величие. В людях.
Настоящий бой еще впереди. А это просто, гарь.
Не раскисай, щит выше, тверже в коленях, строй не дай сломать. Выстоим.
Настоящий воин ценит не саму цель, а дорогу к ней. Какой бы извилистой, тернистой и опасной она не была.
Конец пути, конец и смыслу его жизни.
Поэтому, даже после тяжелых поражений, боли, утраты и разочарований. Он снова и снова встает с колен, поднимает свой меч, идет вперед.
 В этом его природа. В этом и заключается вся сущность его духа. Бой его, продолжается....."

Люди как люди

«Люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было… Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны, из кожи ли, из бумаги ли, из бронзы или из золота. Ну, легкомысленны… ну, что ж… и милосердие иногда стучится в их сердца… обыкновенные люди… в общем, напоминают прежних… квартирный вопрос только испортил их…»

…..

Очень жаль. Мы стали измерять жизнь не в людях,  а в литро-рублях.     

Мы побежали прочь от тех кто  заставлял нас улыбаться по-настоящему. Мы обжигаемся об людей говорящим нам гадости, преподнесенные как данность свыше, и что нам, это надо терпеть, понимать и пропускать через себя. Где мы, которые смеялись с мелочей, ржали с катастрофических вещей и делали глупости набирая снег в изрезанные линиями судьбы руки? Мы садимся, что бы отдохнуть, а при этом скукоженно думаем "о себе" и "о завтра". Мы те,  кто заглянули в микрокосмос, сказали себе "ого!" и продолжали спускать с курка свинцовый дождь по тем, кто просто не знает наших обычаев, традиций и языка. Но если в позорной стрельбе по себе подобным нам удалось прикрыться чьими-то идеями, то пробегая впопыхах мимо лежащего на земле человека - мы просто прикрываемся видом занятости, видом высокомерия и статуса в обществе, которое мы построили сами...

В нас исчезла простота. Ещё наше самолюбие стало измерять жизнь наличие пластиковых окон, это стало даже каким-то культом....

Рядом в автомобиле сидел человек и рассказывал каскадом одни истории за другими. Всех их прошивала одна нить: служба на каком северном полуострове, в какой-то образцово показательной  части совдеповского переуди. Я всегда почему-то испытывал трепетные и душещемящие слабости к советской армии и фильмам этой же тематики начала 60ых-конца 80ых. Истории его были хорошие, простые, незатейливые. О том, что давали спирт для протирания секретных радиолокационных установок, но в итоге оказывалось, что для этих целей с легкостью подходит и одеколон. О том,  что удар электрическим током в номиналом больше 380 вольт вызывает эффект схожий с эффектом прибивания с женщиной. О том, что во время очередной утренний пробежки вдоль берега моря, был обнаружен  тюлень, который был завернут в шинель и доставлен в расположение части, для ознакомления, вновь прибывшего молодняка с разных уголков социалистической страны, с местной фауной.  Естественно голодные глаза растущего поколения первым делом предложили подать его на сковородке к текущему обеду, но справедливые дедушки отнесли его обратно к матери природе....

За окно мелькали заснеженные ели и в моей голове стало понятно только одно, что к фразе Булакова следует добавить "...а многих и  нет…"